По обе стороны решетки

• Ирина Халип
• 22.05.2026, 10:56

Лукашенко и сам знает, чего ему искренне желают белорусы.

На Колыме новость: в магаданской колонии №3 создали специальный барак для политзаключенных. Барак на 120 человек. Политические сидят с дезертирами. Отношение вертухаев суровое, как водится, но внутри барака, по рассказам недавно освободившихся – дружеская атмосфера и взаимная поддержка. Есть там даже мобилизованный, который не вернулся на войну из отпуска и специально нанял адвоката, который доказывал, что клиент – дезертир. То есть чтобы клиент гарантированно сел в тюрьму, а не поехал на войну. Остальные – преимущественно осужденные за антивоенную позицию: митинги, посты в соцсетях, донаты ВСУ и так далее.

В советские времена приблизительно так с политическими и поступали (я не имею в виду сталинский «большой террор») – их держали отдельно от других заключенных. В СССР было два лагеря для политзаключенных – Пермь-35 и Пермь-36. Поскольку женщин-политзаключенных было меньше, для них не создавали отдельный лагерь: их держали в изолированном бараке в мордовской зоне. Поскольку самой распространенной была статья «антисоветская агитация и пропаганда», советская власть внимательно следила, чтобы политические не вбивали с верного пути социально близких и не занимались агитацией в лагерях. Самым верным казался простой подход: изолировать политзеков и оставить их вариться в собственном соку. А для них это было как раз-таки счастьем: оказаться среди своих, среди единомышленников, среди знакомых. И в СИЗО после приговора они мечтали поскорее оказаться на этапе и попасть наконец в лагерь – к тем, кто понимает.

Недавно я разговаривала с советским диссидентом Иваном Ковалевым, который провел пять лет в Перми-35 (его жена Татьяна Осипова – те же пять лет в мордовской зоне). Он рассказывал, как во время этапа «паханы» сказали, увидев два его мешка с продуктами и вещами: «От большого немножко – не грабеж, а дележка». Иван Сергеевич ответил: я, конечно, поделюсь, но все не отдам, ибо еду в политический лагерь и везу эти вещи своим единомышленникам. Соседи по столыпинскому вагону поняли, отбирать не стали, а поделили кое-что по обоюдному согласию.

А вот как описывала женский барак для политических киевская поэтесса и диссидентка Ирина Ратушинская в своей книге «Серый – цвет надежды»: «Колючая проволока. Дорожка к деревянному домику. Вид у домика более чем неофициальный: этакая дачная развалюха. Зато по ту сторону колючей проволоки — вполне официальная будка с автоматчиком. Вокруг домика несколько берез, и кое-где уже пробилась трава. Вот и все. Здесь мне и быть еще шесть лет и пять месяцев — по эту сторону ворот, на этом пятачке». Этот барак называли там «малой зоной». Ее обитательницы с другими заключенными не пересекались. Даже швейные машинки им установили прямо в «малой зоне», чтобы не допустить антисоветской пропаганды среди заключенных.

У нас же все по-другому. Режим не пытается уберечь заключенных от антилукашенковской пропаганды, потому что это бессмысленно. Если в СССР криминал и «бытовики» считались социально близкими, то в современной Беларуси любой заключенный, независимо от статьи обвинения, – враг режима, люто его ненавидящий. Социально близких в наших широтах не существует: все одинаково далеки от режима, все одинаково его ненавидят, все одинаково ведут личный счет, чтобы однажды поквитаться.

Так что изолировать политзаключенных бесполезно, лукашисты это прекрасно понимают. И еще лучше понимают, что ничего не в силах изменить: хоть на перины пуховые уложи заключенных – они не перестанут ненавидеть. Так что идут путем простым и незатейливым: изолируют политзаключенных от тех, кто ближе всего. Сажают семьями, но никогда мать с дочерью не окажутся в одном отряде, а отец с сыном или братья – в одной колонии. Друзей, единомышленников, однопартийцев, «подельников» – всех отправляют подальше друг от друга, чтобы вдруг не облегчить им жизнь ощущением близости родного человека. Даже выпускают с тем же прицелом: Бабарико вывезли, а его сына оставили в колонии; Золотову из tut.by вывезли, а ее коллега Чекина по-прежнему шьет форму в гомельской зоне.

Режим надеется, что политзаключенные однажды просто растворятся и станут незаметной и не выделяющейся частью контингента.

Но они не становятся. Хоть собирай их в отдельный барак, хоть распределяй по всем зонам и отрядам, чтобы не встречались и не общались, – ничего не изменится. Политзаключенные останутся собой. Хочешь сделать их незаметными – убери чертовы желтые бирки, убери любые отличительные знаки, прекрати давление и пытки. А лучше – освободи всех одним махом, чтобы даже духу их не было в белорусских колониях. Тебе ведь легче станет, разве нет? В больших городах они точно будут менее заметны, чем в строю со своими желтыми бирками.

Хочется, конечно, продолжить: уйди в отставку, не позорься, напиши чистосердечное… Впрочем, он и сам знает, чего ему искренне желают белорусы по обе стороны решетки.

Ирина Халип, специально для Charter97.org