О практике молчания

• Александр Морозов
• 7.05.2026, 9:54

Моральный смысл возник в совершенно другой плоскости.

Внутри практик коммеморации (коллективной памяти) в моем поколении есть устойчивый нарратив: дед (или отец), прошедшие «всю войну», отмечали 9 мая молча, ничего не рассказывали, на вопросы молодого поколения: а расскажи, мол, о героизме, уклонялись от всего «героического» (и вообще политического) и в лучшем случае рассказывали какие-то мелкие бытовые эпизоды.

В дальнейшем, уже в постсоветский период, этому молчанию стал придаваться моральный смысл. Примерно в такой логике: война была народной бедой и аморально громко трубить о победе.

Однако на это можно посмотреть с другой стороны. Практика молчания, которую мы сегодня противопоставляем «казенному триумфализму», была тотальной практикой поколения, которое «молчало обо всем» собственном прошлом. «Нашел – молчи, потерял – молчи» (присказка этого поколения).

Молчали по нескольким причинам, и одна из них — собственные биографии представляли опасность из-за чисток и «линии партии», лишнего лучше не упоминать. Поэтому молчали обо всем: об участии в гражданской войне, о репрессиях, о финской войне, об участии в разделе Польши, об обстоятельствах участия в «великих стройках» и т.д. и т.д. Иначе говоря, никакого особого «морального смысла» в этом молчании не было.

Моральный смысл возник в совершенно другой плоскости: когда большие группы филологов и историков стали изучать повседневные практики войны, блокады, партизанского движения, ГУЛАГа – как реальное бытование «языка насилия» и социальных практик насилия. Именно это вело к «никогда больше!», а не – «пуританское молчание».

Потом – на следующем повороте – вся эта работа по «никогда больше!» была разрушена «вертухаями». Путинизм навязал не «героизацию войны», а описание истории ХХ века глазами НКВД, это «вертухайская героизация». Что особенно ярко видно, например, по вытеснению всей тематики этнических депортаций.

Иначе говоря, «победобесию» противостоит не моральная сила молчания, а моральная сила изучения и переноса в активную публичную плоскость, например, «блокадных дневников» или литературного наследия Гроссмана. Как-то так я сейчас это вижу.

Александр Морозов, «Фейсбук»