О чем не сказали в Кремле

• Мария Майофис, Илья Кукулин
• 13.06.2026, 11:28

От духа Тильзита к духу Анкориджа — генеалогия одной дипломатической метафоры.

Российские подцензурные журналисты в последние несколько недель снова – после некоторого перерыва – стали активно использовать в своих статьях выражение «дух Анкориджа». Его предположительное значение таково: на встрече Трампа и Путина на Аляске в августе 2025 года были достигнуты неявные договоренности и якобы сейчас американская администрация от них отходит.

Новая волна «выкликания духа» стартовала 20 мая, когда накануне очередного приезда в Москву американских переговорщиков Джареда Кушнера и Стива Виткоффа помощник Путина по вопросам внешней политики Юрий Ушаков отвечал на вопросы журналистов, находясь вместе с патроном в Китае. Известно, что Путин приехал на встречу с Си Цзиньпином, чтобы в очередной раз представить проект строительства трубопровода «Сила Сибири—2» — и в очередной раз получить отказ. Один из журналистов спросил Ушакова, не пора ли забыть «дух Анкориджа». Чиновник ответил, что никогда не употреблял этого выражения и что реален для него не «дух Анкориджа», а «дух Пекина».

Спиритические сеансы и биржевые игры

4 июня государственный секретарь США Марко Рубио, выступая в Палате представителей, заявил, что в конфликте России и Украины США находятся на стороне Украины, и это вызвало гневные комментарии журналистов и министра иностранных дел РФ Сергея Лаврова — в интервью пропагандистскому телеканалу «RTArabic». Сам Лавров выражения «дух Анкориджа» не использовал, но вот журналисты, пересказывая интервью или комментируя выступление Рубио, то и дело его поминали («Дух Анкориджа исчезает все стремительнее»).

В тот же день, 4 июня, Путин встречался с «представителями международных информационных агентств» (иными словами, с тщательно отобранными иностранными журналистами) — и с нажимом, много раз повторил намерение соблюдать «компромиссы, о которых мы договорились в Анкоридже», не называя эти «компромиссы» напрямую. Пропагандисты отреагировали предсказуемым образом: «В России обсуждают, зачем Путин воскрешает дух Анкориджа».

Очевидно, эти спиритические сеансы стали ответом российских властей на кризис наступления в Украине. Говоря о «духе Анкориджа» и «компромиссах», Путин и его подчиненные высказывают обиду на Трампа за то, что он не стал их последовательным союзником во внешнеполитическом давлении на Украину.

Выражение «дух Анкориджа» давно уже стало предметом бесконечных мнтернет-мемов (один из них мы воспроизводим тут) и даже перешло как эвфемизм в сленг биржевых трейдеров. Один из них 6 июня опубликовал в своем блоге на Smart-lab отчет о своей недавней деятельности под названием «Продолжаю шортить дух Анкориджа». Деятельность этого трейдера, собственно, состоит в том, что он играет на понижение и зарабатывает на снижении цены (в российском биржевом сленге — шортит) в ситуации, когда другие трейдеры все больше теряют оптимизм в отношении российской экономики, первоначально вызванный внешнеполитическими причинами — «духом Анкориджа».

Вряд ли выражение «дух Анкориджа» стоит воспринимать вполне серьезно — оно больше похоже на пропагандистский симулякр. Однако мы думаем, что его историю стоит проанализировать более подробно, чем это делалось до сих пор, чтобы увидеть, что мем-симулякр — отнюдь не просто скороспелая поделка кремлевских политтехнологов.

Нет, он содержит в свернутом виде вполне определенное и очень своеобразное представление, как должна быть организована международная политика.

О чем не сказал Федор Лукьянов

Первая волна обсуждений этого выражения прошла в десятых числах февраля 2026 года — после того как 9 февраля сначала Лавров, а потом пресс-секретарь Путина Дмитрий Песков заявили, что во время встречи на Аляске глава российского режима и Дональд Трамп пришли к целому ряду неформальных «взаимных пониманий» — и вот эти-то «понимания» и составляют «дух Анкориджа». Журналисты «Медузы» уже тогда констатировали, что главными из этих «пониманий» российские официальные лица считают

признание Трампом российских территориальных претензий на Донбасс;

согласие с путинской позицией — переговоры о мире должны идти одновременно с российскими бомбежками Украины и представление о том, что российско-американские экономические связи должны развиваться, несмотря на войну.

Тогда же медузовцы вспомнили об исторических прецедентах этой формулы: журналисты и дипломаты после успешных международных встреч писали о «духе Ялты», «духе Хельсинки» и «духе Рейкьявика»:

В международной политике понятие «дух какого-нибудь места» всегда подразумевает нечто большее, чем набор конкретных договоренностей или «пониманий». …> Российские дипломаты, вероятно, видят в российско-американских «пониманиях» нечто большее, чем позиции по конкретным вопросам российско-украинского урегулирования, а именно — какие-то новые принципы решения международных проблем (только эти принципы они не объясняют).

11 февраля известный прокремлевский аналитик Федор Лукьянов ответил на вопрос медузовцев — на что намекают дипломаты? — с нетривиальной откровенностью: он прямо написал, что о «духе Анкориджа» можно было бы говорить, если бы Путин и Трамп договорились на Аляске о новых принципах совместно устанавливаемого мироустройства — потому что предшествующие упоминания о «духе Ялты», «духе Хельсинки» и «духе Мальты» означали именно это. (Если кто не помнит, о «духе Мальты» стали писать после встречи Михаила Горбачева и тогдашнего президента США Джорджа Буша-старшего, которая прошла 3 декабря 1989 года на лайнере «Максим Горький» у берегов соответствующего архипелага; на той встрече главы двух государств объявили об окончании холодной войны.) Однако Трамп, по словам Лукьянова, не считает Путина достойным партнером для раздела мира. Поэтому говорить о «духе Анкориджа» не стоит до тех пор, пока не произойдут «события, которые заставят воспринимать данный процесс как нечто, превышающее региональный масштаб». Трудно отделаться от мысли, что аналитик тут подразумевал ядерный удар или военное нападение на одну из стран НАТО.

Логика Лукьянова основана на тех же представлениях о внешней политике, которые характерны для нынешних кремлевских начальников. Принципы довольно просты. Судьбы всего мира должны решаться лидерами сильнейших (прежде всего в военном, а не в экономическом отношении) держав в ходе персональных конфиденциальных переговоров. Международное право для этих переговоров имеет второстепенное значение: его можно учитывать, а можно и не учитывать: в зависимости от момента. Интересы всех остальных государств, помимо великих держав, следует игнорировать, так как у них нет самостоятельной субъектности.

Ни медузовцы, ни тем более Федор Лукьянов не стали обсуждать, как связана конструкция «дух + [место переговоров]» и такое «вождистское» представление о международной политике; использовались ли подобные выражения до встречи лидеров антинацистской коалиции в Ялте; и существует ли традиция их использования в других языках. Ответы на эти вопросы позволят понять скрытые механизмы эмоционального воздействия, заложенные в выражении «дух Анкориджа».

Наполеон — изобретатель новой риторической стратегии

Общее для европейской цивилизации противопоставление «духа» и «буквы» восходит к Новому завету — точнее, ко Второму посланию апостола Павла к коринфянам (3:6, синодальный перевод):

Он дал нам способность быть служителями Нового Завета, не буквы, но духа, потому что буква убивает, а дух животворит.

У Павла это противопоставление еще означало противопоставление не скрытого и буквального значения, а жизни по закону и жизни в духе. Антитеза скрытого и буквального значения постепенно складывается у средневековых толкователей Библии. Однако еще раньше Павла в греческой и римской юриспруденции было принято различать намерение законодателя (или, например, автора завещания) и буквальное значение текста. Их несовпадения обсуждались в известных судебных спорах периода Римской Республики, на которых потом столетиями учились будущие юристы.

К XVIII веку «дух» в европейских языках становится уже не только религиозным понятием, но и секуляризированной метафорой, которая означает глубинный смысл текста, более важный, чем буквальный. В 1748 году Шарль Луи де Монтескьё анонимно публикует в Женеве философский трактат «О духе законов» (Del’esprit des loix). Сравнивая юридические системы разных народов, Монтескьё демонстрирует, что помимо собственно законов, существуют их руководящие принципы, первичные по отношению к ним — и различные в разных системах правления.

В том же XVIII веке во французском языке применительно ко внешней политике получают распространение выражения наподобие «дух союза» или «дух договора».

На основании этого словоупотребления — «дух законов», «дух союза» — и появляется та конструкция, о которой мы говорим. Первый известный нам прецедент — «дух Тильзита». Ввел это выражение, насколько можно судить, Наполеон Бонапарт. Трансформируя предшествующую интеллектуальную традицию противопоставлений «духа» и «буквы», «император французов» создал новый манипулятивный инструмент политической риторики, действие которого мы наблюдаем и сегодня.

Тильзитский мир — договор между Францией и Российской империей, заключенный 25 июня (7 июля) 1807 года после личных переговоров императоров двух государств — Наполеона и Александра I — в городе Тильзите в Восточной Пруссии (сегодня — Советск Калининградской области). На эти переговоры Александру пришлось пойти после поражения, которое российские войска потерпели от французов в битве при Фридланде. Договор содержал тяжелые и одновременно хитроумные компромиссы со стороны Александра. Россия признавала завоевания Наполеона в Европе, а его родственников — монархами европейских государств, «сдавала» Франции греческое государство — Республику Семи Островов, отказавшись от ее поддержки, и признавала территориальные потери союзной Пруссии, побежденной Наполеоном. Взамен Россия получила свободу рук в действиях против Швеции (и вскоре воспользовалась этим для присоединения Финляндии) и право аннексировать Белостокскую область (что было сделано незамедлительно). К договору был приложен секретный протокол, по которому Россия вступала с Францией в военный союз против Англии.

В пропаганде обеих стран союз монархов описывался как сердечное взаимопонимание родственных душ. В продажу поступили гравюры, изображавшие объятия императоров на плоту, стоящем на Немане. «Переговорный» плот действительно существовал, на нем стояла палатка, в которой шли переговоры. Но то, что визуальная пропаганда изображала как сентиментальный спектакль любви и дружбы, на деле было мучительным, растянувшимся почти на две недели взаимным выкручиванием рук: Наполеон даже жаловался свите на жесткость Александра как переговорщика.

«Сердечная» аллегория договора двух императоров не случайно была придумана в начале XIX века: именно тогда в Европе распространяется представление о политических союзах как результате установления близких, сердечных отношений между главами государств. А это, в свою очередь, предполагало глубокую добродетельность каждого из контрагентов, которая была залогом прочности дружеских уз. По такой же модели будут построены отношения российского монарха и с прусским королем Фридрихом Вильгельмом III, и с австрийским императором Францем, с которыми в 1815 году Россия заключит знаменитый Священный союз, который хотя и был оформлен в виде документа, но и по форме, и по содержанию радикально отличался от привычных международных договоров, провозглашая общие и обязательные для подписантов моральные и религиозные принципы, но не правовые нормы.

В 1811 году Наполеон, уже готовившийся к нападению на Россию, стал обвинять Александра в предательстве «духа Тильзита». В письме Фридриху I, королю Вюртембергскому, Наполеон притворно жаловался на то, что Александр якобы втягивается в подготовку войны с Францией под влиянием общественного мнения (!) в России (переводы с иностранных языков здесь и далее наши):

Этот монарх уже далек от духа Тильзита: все идеи о войне исходят из России. Если император хочет войны, настроение общественности соответствует его намерениям; если он не хочет ее и не обуздает это движение незамедлительно, то в следующем году он будет втянут в нее вопреки своей воле; и таким образом война произойдет вопреки моей воле, вопреки его воле, вопреки интересам Франции и России.

Чуть раньше, 16 февраля, Наполеон пишет Александру:

Votre Majesté n’a plus d’amitié pour moi («Ваше величество больше не чувствует дружбы ко мне»).

Таким образом, для Наполеона «дух Тильзита» формируется «душевными» связями двух императоров.

Наконец, 6 ноября 1811 г. Наполеон инструктировал своего министра иностранных дел Юга-Бернара Маре, требуя сообщить русскому послу в Париже князю Куракину:

Император Александр причиняет большой вред себе и Европе, придавая делам направление, результат которого никто не может предсказать, в то время как было бы так легко вернуться к духу Тильзита и т. д.

Таким способом Наполеон выражал недовольство нарушением Россией континентальной блокады Англии и публичного протеста, который Александр выразил, когда Франция аннексировала герцогство Ольденбургское — правивший в нем принц-регент был мужем сестры российского императора. Здесь «отступление от духа Тильзита» превращается в дипломатическую формулу: Наполеон обвиняет Александра в нарушении не явных договоренностей, но взаимного доверия между монархами, якобы достигнутого в Тильзите.

Риторика Наполеона удивительно современна. «Дух Тильзита» чем-то напоминает прежние «дух законов» или «дух союза», но поскольку никто точно не знает, в чем этот «дух» состоит, автор, который обвиняет оппонента в его «нарушении», присваивает себе право на такое знание.

Этим же занимаются нынешние российские политики и те журналисты, которые пытаются угадать их намерения.

Несоветская традиция: «дух места» как новая глава в дипломатической истории

Кажется, после 1811 года никакие встречи европейских или иных монархов не порождали подобных политтехнологических терминов, но так как в XIX и начале ХХ века было опубликовано множество статей и книг о Наполеоне, выражение «дух Тильзита» постепенно получило известность. Например, о нем писал знаменитый французский историк Альбер Сорель, автор восьмитомного труда «Европа и французская революция», вышедшего в свет в 1885–1904 гг. (и переведенного, между прочим, на русский). Преподавая в парижской Свободной школе политических наук, Сорель обучил несколько поколений французских дипломатов.

В ХХ веке конструкция «дух + [название места, где заключен договор]» использовалось довольно часто — возможно, первоначально теми, кто читал или слушал лекции Сореля и других французских историков. В его употреблении можно выделить две традиции.

Первая — указание на значение какого-нибудь важного международного договора, который, по мнению его инициаторов, открывал новую эпоху в международных отношениях.

Вторая — специфически советская, сложившаяся во время «холодной войны»: символ взаимопонимания лидеров двух стран, которые встретились, не добились конкретных результатов, но дали друг другу заверения в желании решать накопившиеся проблемы. Первая версия словоупотребления была менее манипулятивной, чем у Наполеона, вторая — гораздо более.

Хронологически первым был «дух Локарно» — устоявшееся выражение дипломатов и журналистов после заключения в 1925 году семи договоров между Германией и европейскими державами — победительницами в Первой мировой войне. Хотя физически они были подписаны в Лондоне, предшествующие им длительные и тяжелые переговоры проходили в швейцарском городе Локарно. В итоге Германия получила возможность вступить в Лигу наций и вообще выйти из международной изоляции. Министр иностранных дел Германии Густав Штреземан и премьер-министр Франции Аристид Бриан за подписание этих договоров получили Нобелевскую премию мира, однако взаимопонимание сторон по исполнению этих договоров оказалось, скажем так, ограниченным. Штреземан потерпел неудачу в том, чтобы вернуть в состав Германии два округа в Бельгии, населенные большей частью немецкоязычным населением и потерянные после Первой мировой войны — идею заблокировал Пуанкаре, ставший премьер-министром Франции после Бриана. Расстроенный Штреземан в беседе с французским поверенным в делах в Берлине говорил, что представляет себе могильную плиту с надписью «Здесь покоится дух Локарно».

Тогда же острословы стали обыгрывать омонимичность французского «esprit», означающего и «дух» как скрытый смысл, и «дух» как привидение. Швейцарский журнал «Le Pilori» («Позорный столб») опубликовал карикатуру «Диалоги мертвых: дух Женевы и дух Локарно», на которой в качестве духа Женевы был изображен Жан Кальвин: он символизировал твердые нравственные принципы, которыми должна была руководствоваться недавно созданная Лига наций — ее штаб-квартира находилась в Женеве. Кальвин с недоумением смотрел с облака на кривляющегося шута — им и был «дух Локарно», которому автор карикатуры явно не верил. А посередине между ними бесчисленные покорные овцы шли прямо в пасть огромному идолу в германской военной каске.

В дальнейшем выражения «дух такого-то места» применялось многократно после международных конференций или заключения договоров. Писали и говорили о «духе Бандунга» — после конференции 29 стран Азии и Африки в Бандунге (Индонезия) в апреле 1955 г.: была подписана декларация о принципах мирного сосуществования и выросло международное влияние Индонезии и коммунистического Китая.

О «духе Кэмп-Дэвида» — после прорывного мирного соглашения между Израилем и Египтом, заключенным посоле переговоров в резиденции американских президентов Кэмп-Дэвиде в 1978 году. При подписании предварительного соглашения президент Египта Анвар Садат провозгласил: «Соединимся в молитвах Всемогущему, чтобы он направил наш путь. Поклянемся сделать дух Кэмп-Дэвида новой главой в истории наших народов!»

Говорили о «духе Дейтона» — после заключения многостороннего перемирия, положившего конец гражданской межэтнической войне в Боснии и Герцеговине; оно было подготовлено на организованных администрацией США переговоров на военной базе в Дейтоне, штат Огайо, и потом подписано в Париже.

Список можно продолжать, но общий принцип понятен. Дипломаты ХХ века чаще всего ссылались на «дух места», чтобы подчеркнуть: это не просто договор, подписанный несколькими сторонами, — это установление новых принципов международных отношений, запечатленное в договоре. Такое понимание «духа» — не абсолютный принцип (сегодня европейские дипломаты склонны обвинять сербских националистов в том, что их действия угрожают «духу Дейтона»), но основная тенденция.

Советская традиция: «дух места» как способ давления

Первым выражением в той серии перевоплощений, которая в итоге привела к «духу Анкориджа», стал «дух Женевы», но другой, чем стоящий на облаке на упомянутой выше карикатуре. О новом духе стали говорить прежде всего советские лидеры и журналисты после конференции в Женеве в июле 1955 года, на которой встретились президент Соединённых Штатов Дуайт Эйзенхауэр, премьер-министр Великобритании Энтони Иден, председатель совета министров СССР Николай Булганин, реальный глава СССР Никита Хрущев и премьер-министр Франции Эдгар Фор, а также министры иностранных дел этих государств. Встреча должна была привести — и действительно привела — к некоторому снижению градуса международной напряженности после смерти Сталина. Однако две стороны — СССР и западные державы — относились друг к другу с откровенным недоверием, не хотели давать друг другу никаких обещаний и гарантий и поэтому по итогам конференции не было подписано никаких документов.

С этого момента, однако, после любого действия западных держав, которое можно было бы интерпретировать как враждебное, советские дипломаты стали укорять оппонентов в нарушении «духа Женевы». На заседании Совета национальной безопасности США 20 октября 1955 года Нельсон Рокфеллер (на тот момент — помощник Эйзенхауэра) предложил перенять советский прием и самим обвинять оппонента в действиях, противоречащих «духу Женевы». В ответ на это Ричард Никсон (на тот момент — вице-президент) сказал, согласно протоколу:

Разумеется, цель Советского Союза заключалась в том, чтобы, ссылаясь на «дух Женевы», заставить нас изменить свою политику. Соответственно, было бы разумно проанализировать, действительно ли мы вносим изменения в нашу политику в угоду Советскому Союзу.

Здесь очень важно, что американские политики признавали: ссылки на «дух Женевы» являются фирменным изобретением «советских».

Но почему, почему здесь возобладала именно такая интерпретация, если уже было известно, например, о «духе Локарно», который придумали точно не в СССР? (Большевистские лидеры, к слову, резко осудили в свое время Локарнские соглашения, так как боялись, что они приведут к созданию блока Германии, Франции и Британии против СССР.) По-видимому, это произошло потому, что советские государственные деятели сделали следующий шаг в политической риторике после Наполеона Бонапарта и стали говорить о «духе» в отсутствие «буквы» — то есть вообще любых документов, к которым можно было бы апеллировать.

О «духе Кэмп-Дэвида» первый раз заговорили — задолго до Анвара Садата — дипломаты и журналисты разных стран после того, как Хрущев провел личные переговоры с Эйзенхауэром в уже упомянутой резиденции в 1959 году. У американцев такая риторика, поддержанная Советским Союзом, снова вызвала ощутимое недовольство. Когда президента США спросили на пресс-конференции (3 февраля 1960 года), не отступает ли СССР от «духа Кэмп-Дэвида», тот в качестве ответа поспешил максимально дистанцироваться от самого этого выражения:

Снова повторю: мне неизвестно ни о каком «духе Кэмп-Дэвида». Я множество раз слышал это выражение, но думаю, что его придумали не мы, а другие люди (people other than ourselves). Никто не отрицал, что переговоры там шли в атмосфере личной дружбы. Только так и можно определить «дух Кэмп-Дэвида».

На почве борьбы с советской духовидческой риторикой у американских политиков — или, во всяком случае, у Никсона — образовался, если можно так сказать, привычный вывих. При необходимости вести переговоры с советскими руководителями Никсон начинал нервничать, не начнут ли им манипулировать с помощью ссылки на очередной «дух». Уже став президентом США и инструктируя советника Генри Киссинджера перед поездкой того в Москву в 1972 году, Никсон произнес пламенный монолог, воспроизведенный в протоколе следующим образом (он любил говорить о себе в третьем лице, как впоследствии Горбачев):

Президент согласен с тем, что мы равны. Я бы так сказал. Когда ни одна из сторон не может запугивать другую. А также в то время, когда ни одна из сторон не может и не позволит другой получить преимущество в военном отношении. …> Итак, вот чем это отличается от 1959, 1961 и 1967 годов. Другое дело, с точки зрения внешних проявлений, заключается в том, что президент, как знаток истории, знает, что бывали моменты, когда разные духи возрастали, а потом разбивались вдребезги. У нас был дух Вены. У нас был дух Кэмп-Дэвида. У нас был дух Глассборо. Он не хочет, чтобы это был такой же дух. …> Потому что Брежнев говорил о духе Ялты, знаете, помните, как министр сельского хозяйства сказал, что было бы лучше вернуться к этому. Ну, мы не собираемся возвращаться к этому проклятому духу Ялты.

О «духе Кемп-Дэвида» в самом деле много упоминалось, но после встречи Хрущева и Джона Ф. Кеннеди в Вене в 1961 году и Алексея Косыгина и Линдона Джонсона в Глассборо, штат Нью-Джерси, в 1967-м — советская пресса о соответствующих «духах» не писала. После Глассборо в таком стиле заговорил, напротив, американский президент Джонсон. Комментируя второй этап переговоров с Косыгиным, он сказал:

Мы продолжили сегодня наши обсуждения в том же духе, в котором начали их в пятницу — в духе прямого, непосредственного разговора между лидерами, несущими на себе груз тяжелейшей ответственности.

Обе встречи в верхах, в Вене и в Глассборо, были направлены на улучшение взаимопонимания между СССР и США, но никаких документов принято не было. Именно поэтому Никсон предполагал, что в СССР могут спекулировать на «духах» этих саммитов. О каких высказываниях Брежнева или тогдашнего министра сельского хозяйства СССР Владимира Мацкевича упоминал Никсон, нам установить не удалось. Но и тут характерна психологическая подоплека его риторики: видимо, Никсон предполагает, что в условиях конкуренции между «сверхдержавами» советские контрагенты будут склонять его к новому переделу сфер влияния, подобному договоренностям между странами антинацистской коалиции в Ялте.

Следующий раз советская пресса стала вызывать дипломатических духов после начала «перестройки»: в газетах много писали о «духе Рейкьявика» после встречи Рональда Рейгана и Михаила Горбачева в столице Исландии в 1986 г. и о «духе Мальты»… но об этом уже шла речь выше.

Распад коммуникации

Нынешний «дух Анкориджа» связан не с перестроечными «духами» встреч Горбачева с западными лидерами, а со словоупотреблением «холодной войны» — и, как ни странно, Наполеона. В ситуации заведомого недоверия между лидерами крупных держав и их неверием в силу международного права (это очень важное условие!) ссылка на предательство «духа места» либо отступление от него становится способом или оказывать психологическое давление на контрагента, или манипулятивно апеллировать к общественному мнению, доказывая, что контрагент ведет себя «нечестно».

«Дух Анкориджа» был придуман в России для того, чтобы «привязать» Трампа — не просто непредсказуемого политика, а политика, возведшего непредсказуемость в принцип! — к одной из многочисленных версий его повестки — той, что наиболее выгодна нынешнему российскому режиму. Другая функция этого выражения — зафиксировать пророссийскую повестку Трампа, выделить его как единственного деятеля американской внешней политики и отрезать от нее, например, Марко Рубио.

Но даже если контрагенты российских властей исповедуют такие же представления о международной политике — культ силы, вождизм и отказ от международного права, — то еще не факт, что они поддадутся на манипулятивную формулу разделения сфер влияния, глубоко укорененную в советских внешнеполитических традициях времен «холодной войны».

Федор Лукьянов констатирует, что формула не работает, а в коммуникации происходит сбой, и объясняет сбой тем, что Трамп не считает Путина равным себе собеседником (логика рессентимента: «нас не уважают»), и поэтому нужно «поднажать», с помощью военной эскалации усилить позиции Путина и его режима — и все наладится.

Но дело, по-видимому, не в этом. Единожды признав, что ситуативные договоренности важнее общих принципов международного права, остановиться бывает уже сложно. У того, кто отказывается от соблюдения общих принципов, нет никаких оснований полагать, что контрагент будет следовать их повестке. Контрагента можно только попытаться принудить к такому соблюдению повестки — например, с помощью публичного психологического давления, или объяснить собственной аудитории его «неверность» ссылками на некий «дух».

Выражения такого типа, как «дух Анкориджа», как раз и нужны в ситуации, когда партнеры считают полезной постоянную силовую трансгрессию. Но практика показывает, что действенность их невелика.

Мария Майофис, Илья Кукулин, The Moscow Times