Н. П. Путин

• Владислав Иноземцев
• 29.07.2026, 12:32

На ум сразу приходят три фундаментальных момента.

Буквально на днях в The Moscow Times было высказано много выстраданных слов по поводу юбилея III Отделения Собственной Е. И. В. Канцелярии – что лишь оттенило случившееся тоже в июле и почти никем не замеченное 230-летие со дня рождения самого императора Николая Павловича. Между тем не только его историческое наследие, но также жизненный путь и дела человека, родившегося в последний год великой екатерининской эры, слишком отчетливо напоминают путь и дела другого деятеля, появившегося на свет в последний год сталинской эпохи, чтобы можно было противостоять соблазну сравнить этих двух российских государей.

На ум сразу приходят три фундаментальных момента:

приход к власти в обстоятельствах суеты и хаоса, вызванных нерешенными или неясными вопросами престолонаследия;

продолжительность правления (сравняется у обоих государей осенью 2028 года, то есть довольно скоро);

и, конечно, финал обеих эпох, прошедший на фоне бессмысленных — и что более важно — бесславных Крымских войн.

Однако чем больше читаешь про события 200-летней давности, тем больше удивляешься сходствам, которые проявляются в массе более незаметных, хотя, вероятно, и не менее важных, факторов.

Бредовые идеи и жесткие конфликты

Николай Павлович, как и Владимир Владимирович, оказался на вершине власти в момент царившей в империи «распущенности» (в первом случае современники вспоминают, что дисциплина в армии упала невообразимо, а некоторые богатые сановники даже содержали собственные полки; во втором — страна во многом была разделена между олигархами и региональными руководителями) — и в обоих случаях ответом стало насаждение жесткой дисциплины и кодификация правовых норм, но и тогда и сейчас эти меры оказались чисто формальными и не привели ни к повышению боеспособности армии, ни к совершенствованию работы госаппарата. Оба государя, несмотря на их близость немецким традициям (в первом случае через брачные узы, а во втором — через не менее прочные устои спецслужб) остались в истории как фанатичные русофилы (при Николае Павловиче петербургский двор впервые заговорил исключительно на русском, а при Владимире Владимировиче борьба со всякими иностранными словами стала притчей во языцех); стóит вспомнить в этом контексте также и два похожих эксперимента по тотальной русификации инородцев — например, народов Поволжья (что в последние годы даже приводило к трагедиям).

Оба они проделали весьма примечательную эволюцию во внешней политике. Начали с близкого сотрудничества с «разделенным Западом»: в первом случае можно вспомнить участие России в союзе с Британией, Пруссией и Австрией против Франции во время Второго Египетского кризиса 1839–1841 гг.; во втором — знаменитый союз с Францией и Германией в противостоянии вторжению Коалиции решительных в Ирак в 2003-м; а закончили дни свои в жестоком конфликте с вполне единым западным сообществом: в первом случае вокруг фактической аннексии Валахии и Бессарабии, а во втором — вокруг Крыма и Донбасса, ранее я определил эти события как действия, приведшие к соответственно «первой» и «третьей» «холодным войнам» между Россией и Западом.

Основой такой политики стали обуявшие обоих властителей бредовые по сути идеи «панславизма» и его кастрированного варианта, «Русского мира», каждая из которых в сравнении с базовыми политическими концепциями своего времени выглядела опоздавшей минимум на полвека, если не больше.

Цензура и коррупция

Мы еще вернемся к внешней политике, но нельзя не заметить, что и политика внутренняя обоих властителей также оказывается весьма похожей — как по существу, так и в деталях. По мере того как окружающий мир менялся под влиянием либеральных идей и экономических трансформаций, оба государя становились все более консервативными. C середины 1830-х годов педантично сокращались связи между Россией и Европой, а в конце 1840-х Россия «закрылась» от внешнего мира: иностранцам был запрещен въезд в страну, а русским подданным – выезд из страны; можно даже напомнить, что от уже находившихся за рубежом потребовали немедленно вернуться под угрозой лишения гражданства и конфискации имений (см.: Lohr, Eric. Russian Citizenship: From Empire to Soviet Union, Cambridge (Ma.), London: Harvard Univ. Press, 2012, pp. 49–51).

Тут не надо даже и проводить параллелей с недавними событиями.

В императорской России была введена и жесткая цензура — двести лет спустя она не стала формальной, но оказалась еще более жесткой: при Николае Павловиче за «дискредитацию армии» авторам стихов и памфлетов тюремных сроков не присуждали.

Не надо улыбаться — оба правителя могут быть по праву названными один создателем, а другой возродителем системы «начальной военной подготовки» в гражданских учебных заведениях: в 1850-х школьников стали обучать строевой ходьбе, а студентов — фортификации и артиллерии; в России снова вводят уроки НВП, а в вузах — военные кафедры.

Всех сторон жизни российского общества коснулись регламентация и бюрократизация, затрагивавшие в том числе самые мелкие и пустые вопросы; в обоих случаях реформа государственной службы начиналась как борьба с фаворитизмом, а привела только к его укреплению и усилила «отрицательный отбор» в вельможных иерархиях, приведя к всепроникающей коррупции: именно в период правления Николая Павловича была создана бóльшая часть классических произведений русской литературы на эту тему; про времена Владимира Владимировича можно и не говорить — «коммерческое государство» стало сутью созданного им режима.

Защищать системы были призваны жандармы и спецслужбисты — обладатели мундиров (голубых и не только) увеличились численно за оба правления более чем вдвое и стали самыми влиятельными людьми в России, определяющими основные направления государственной политики.

Модернизация и отставание

Коль уж мы дошли до коррупции, нельзя не коснуться и впечатляющих сходств двух эпох в хозяйственном аспекте. Состояние российской экономики в начале обоих царствований было наихудшим за соответствующее столетие, если сравнивать его с Западной Европой.

Ответы оказались схожими:

была допущена «либерализация» в сельском хозяйстве – за правление Николая Павловича доля крепостных в населении снизилась почти в два раза, в эпоху Владимира Владимировича Россия вернула себе статус одного из крупнейших экспортеров аграрной продукции;

возникли системы коммуникации – в первом случае железных дорог и дорог с твердым покрытием, во втором — попытки создания ВСМ и точечное строительство инфраструктуры;

стала формироваться достаточно современная промышленность — в первую очередь ориентированная, как бы сейчас сказали, на потребительский рынок, но мало затрагивавшая современные средства производства.

Быстрый рост в обоих случаях был обусловлены ничтожной базой, к промышленности (в первом случае) и предпринимательству (во втором) оба властителя относились с огромным подозрением, так как считали их угрозой стабильности и традициям; стоит особо отметить, что незавершенность экономического эксперимента обоих была во многом обусловлена принципиальным отказом от допуска в страну иностранного капитала: в XIX веке изначальным, в XXI-м — пришедшим вместе с войной и формулировкой о «недружественных странах». И хотя Россия нарастила в обоих случаях экономический потенциал, по интегральным показателям отстала от государств Западной Европы еще сильней, чем в начале обоих царствований: с 1830-х до начала 1850-х годов Россия по промышленному производству пропустила вперед Пруссию, с конца 1990-х до начала 2020-х ей так и не удалось догнать по уровню жизни Португалию.

Мракобесие и деградация

Я не считаю себя компетентным в проблемах культуры, но любой из читателей наверняка проведет достаточно параллелей между обоими эпохами — мне останется лишь заметить, что оба периода были ознаменованы устойчивой деградацией в сфере образования и науки, а также разрушением основ правового порядка. Приписываемая Николаю Павловичу фраза

«Кто погубил Францию, как не адвокаты? Нет… пока я буду царствовать — России не нужны адвокаты, и без них проживем!» –

вполне соответствует отношению Владимира Владимировича к судебной системе. Не менее современно звучат и слова последнего николаевского министра народного просвещения, что

«впредь все положения и науки должны быть основаны не на умствованиях, а на религиозных истинах в связи с богословием» —

тут, как говорится, еще есть над чем работать, но и времени пока достаточно. Общий социальный и ментальный климат того и этого времени отличается все меньше.

Война и унизительный мир

Вернемся к фундаментальным проблемам «державности»: сложно не заметить удивительного двух эпох сходства во многих аспектах.

Начать стóит с того, что важнейшей «реперной точкой» стала начатая в обоих случаях довольно быстро глорификация случившихся при прежних правителях победоносных европейских войн (соответственно 1812–1814 и 1941–1945 годов), к которым их адепты (царь и узурпатор) не имели никакого отношения. Отсылки относились не только к героизму российского воинства, но не в меньшей мере и к тому «порядку», который был создан в Европе по завершении обоих конфликтов: в первом случае к правам монархов в борьбе с революциями и иными социальными потрясениями — и тут Николай Павлович проявил себя в полной мере как усмиритель Польского восстания 1830 года и участник подавления революции 1848 года в Венгрии; во втором — к «разделу сфер влияния», который Владимир Владимирович до сих пор упорно пытается восстановить, хотя и без видимых успехов.

Навязывавшееся российскому обществу пренебрежение к любым политическим, социальным и технологическим новациям и нормам, распространявшимся в Европе, стало основой для усиливавшегося отставания страны во многих областях. Даже в военной сфере стремление к традиции привело к репликации технологических решений, применявшихся еще в «войне 1812-го года» — что до степени смешения напоминает современную Россию, которая разве что за исключением дронов не выпускает практически никакой военной продукции, которая не делалась бы по советским лекалам сорокалетней давности. Начатая по смехотворному поводу война, которая — чего Николай Павлович не мог предвидеть так же, как и Владимир Владимирович — поставила на сторону Порты (Украины) практически все европейские державы, в том числе объединив и недавних противников, привела к грандиозному коллапсу, тяжелому военному поражению и унизительному миру; подписан он был, что характерно, уже после переселения императора в лучший мир, что, скорее всего, повторится и теперь.

Поражение и надежда

Двадцать пять лет тому назад, оценивая перспективы экономического развития России в контексте стратегий «догоняющего развития», я выражал сомнение, что чисто хозяйственная рациональность способна победить глубокое стремление российских властей к архаике и доминированию политики над экономикой (см.: Иноземцев, Владислав. Пределы «догоняющего» развития, Мо­с­ква: Эконо­ми­­ка, 2000).

Должен признаться, что не мог тогда предположить, что торжество догм над разумом, рабства над свободой и войны над миром будет столь ослепительным, каким мы его видим сегодня — но это говорит лишь о том, что нужно чаще и внимательнее всматриваться в нашу собственную историю, бесценный кладезь опыта и база для сопоставлений.

Проблема России, и только что описанный сюжет в очередной раз это подтверждает, состоит в том, что мы всякий раз считаем наши пути совершенными, а наши неудачи — обусловленными скорее случайным стечением обстоятельств, нежели повторением привычных ошибок.

Но столь же часто, как одни властители заводят свою страну через тернии и жертвы в глухие исторические тупики, другие ниспровергают каноны, возвращают холопам критическое мышление, открывают «особую цивилизацию» глобальным веяниям и воссоединяют Россию с миром. Так было в прошлом – так будет всегда. И чем безумнее становится страна на каком-то этапе своей истории, тем неизбежнее оказывается ее возрождение — пусть даже болезненное и непростое…

Владислав Иноземцев, The Moscow Times