«Поехал в посольство Украины в Варшаве и заявил: «Я белорус и хочу служить в ВСУ»
- 25.09.2026, 9:55
История белорусского пацифиста, который ушел на войну добровольцем.
«Косил» от армии, а на войну ушел добровольцем. Белорусский боец в интервью «Салідарнасці» рассказал про жизнь и смерть, потерю друзей, ПТСР и личный бой, который еще не закончен.
— Я прямо видел себя на первой линии и просился в пехоту, хотя мне предлагали быть дронщиком. И я такой тогда был не один. Желание сражаться с этой ордой было настолько сильным, что, если бы у меня было такое же желание, например, зарабатывать деньги, точно стал бы миллионером, — шутит Владислав Соловей, вспоминая свои первые дни на войне.
Этот боец Полка Калиновского, ранее командир разведгруппы Интернационального легиона ГУР МО Украины, а ныне боец роты специального назначения с позывным «Соня» «косил» от службы в армии изо всех сил, считая себя пацифистом.
Но в 2022 году за один день он принял решение и приложил немало усилий, чтобы попасть на фронт. О том, каким был путь выпускника юрфака с блестящей перспективой работы в судебной системе до реальных боевых сражений, Владислав рассказал «Салідарнасці».
«Директор садика очень удивилась, сказала, что «молодой юрист со знанием английского» у нее впервые»
— В вашей биографии особенно любопытный момент связан с работой в детском садике.
— Это было в 2020 году, я все еще был в поисках себя, так как моя юридическая профессия меня не устраивала. Вообще на юрфак пошел, потому что рекомендовали родители. Самому на самом деле нравились творческие профессии.
Еще во время учебы по специализации «Адвокатура и нотариат», понял, что в неправовой стране вряд ли найду себе работу в этой сфере. Юрисконсультом не хотел, адвокатская деятельность была мертва, идти в силовые структуры тем более было не интересно.
Проработал полгода судебным исполнителем — это была худшая работа в моей жизни, поэтому решил кардинально все изменить, и путь поиска себя привел меня в детский государственный садик в минских Дроздах.
Его называют «элитным» и из-за расположения, там действительно было много детей обеспеченных родителей, и здание новое, нетиповое, за основу взяли европейский проект.
А я жил тогда рядом, подумал, почему бы и нет, и пришел туда со своим резюме. Директор очень удивилась, сказала, что «молодой юрист со знанием английского» у нее впервые на собеседовании, но разрешила попробовать.
Многим действительно то мое решение казалось нетипичным. Но к тому моменту я уже кем только не был: работал в деревообработке, на стройке, в продажах, был репетитором по английскому, помощником адвоката в Москве, организатором производства на карьере в Подмосковье, успел пожить в Варшаве и Германии, был там официантом, таксистом, работал в отелях, личным водителем.
В таком списке воспитатель из детского сада не кажется таким уж чрезвычайным. Я всегда охотно шел за чем-то новым. Однако этот мой опыт длился недолго, так как устроился я туда в мае, а в августе уже попал на Окрестина и больше в садик не вернулся.
— Почему работу судебным исполнителем вы назвали худшей в жизни?
— Всегда ненавидел бумаги и ту государственную систему. Там было все вместе. Судебный исполнитель — человек, которого априори не любят. Его работа заключается в том, чтобы в счет долгов отбирать имущество, блокировать счета, налагать разные запреты.
На меня тогда повесили и алиментщиков. В Беларуси, где 80% разводов, их огромное количество — просто катастрофа. Разводятся молодые и старые, богатые и бедные, бизнесмены и госслужащие.
По долгу службы я больше коммуницировал с женщинами. Интересно, что не все шли за алиментами. Бывало, чисто из мести требовали, например, запретить водить машину. Как-то сказал одной, если ее бывший муж лишится права управления, то она с дочкой лишатся алиментов, на что получил ответ: «Мне не нужны его деньги, хочу, чтобы он страдал».
Еще в 2017 году я через полгода не выдержал и сбежал оттуда. А сейчас у судебных исполнителей вообще другие функции, как и у всей судебной системы. То, что они делают в отношении невиновных людей, находится за гранью закона.
Когда еще там работал, обратил внимание на одну папку, которая отличалась от остальных размером, она была просто как «Война и мир». К ней не подпускали посторонних, охраняли, и с особой тщательностью контролировали, чтобы этот должник не просрочил с выплатой ни на один день.
Было очень любопытно, кто же этот человек, за которым так бдительно следят. Как-то смог прочитать фамилию на папке — это был Николай Викторович Статкевич.
«Отдельные моменты на Окрестина не могу забыть, даже с учетом того, что видел на войне»
— В 2020 году что заставило вас обратить внимание на события в стране?
— До определенного момента я действительно был аполитичен. Это не значит, что не понимал, в каком государстве живу, но, как и многие, верил, что перемены возможны только после Лукашенко.
Еще во время учебы бывал на судебных заседаниях и видел, что реальность не просто не совпадает с университетской теорией, она ей прямо противоположна. Верховенство закона, о котором говорили на лекциях, на практике оборачивалось судами против невиновных людей.
Уже тогда судьи казались мне безвольными винтиками системы. Было понятно, если он выйдет из этой системы, сам сядет, потому что у него тоже нет никаких прав.
Видел потом на Окрестина этих судей. Они «судили» нас там в кабинетах, где пол и стены были забрызганы кровью, и выглядели беспомощно.
Лично я обратил внимание на Виктора Бабарико, главу банка, исключительно интеллигентного человека. А моим триггером стали воодушевление и надежда, которые увидел вокруг. Неужели эта система может качнуться, подумал я, и решил, что тоже должен помочь.
Делал то, что мог: ходил на митинги, высказывал свою позицию. Принес в группу БЧБ-флажок. Меня попросили его убрать, но я этого не сделал, и никто не настаивал. Многие дети, кстати, говорили: «А у нас дома есть такой же», а в родительском чате стали появляться стикеры с БЧБ.
— Как вы попали на Окрестина?
— Проголосовав 9 августа, после закрытия участка пошел на Стелу. Оказался в первых рядах: помню световые гранаты, которыми мне прожгли куртку, потом нас стали разгонять, мы прятались по дворам под лавочками.
В 2 часа ночи меня поймали. Конечно, все это было очень страшно. До того момента мне под ноги еще никогда не бросали гранаты. Нас, несколько человек, закинули в автозак, меня буквально запихнули в «стакан», где уже было трое парней.
На Окрестина творился просто треш. Отдельные моменты не могу забыть, даже с учетом того, что видел на войне.
Был парень, которого очень сильно избивали, он больше не мог кричать и прохрипел омоновцу: «Убей уже меня». Тот ответил: «А я тебя и убиваю».
Был украинец. Они увидели его паспорт: «О, Слава Украине». Тот сразу: «Героям Слава», а ему: «Ответ неверный» — и стали избивать.
Был 16-летний школьник, которого схватили прямо с велосипеда. Правда, несовершеннолетних через пару суток забрали.
Было и много случайных людей, в том числе таких, кто, как в том анекдоте, просил: «Не трогайте, я голосовал за Лукашенко». Но это не спасало.
Особой жестокостью отличалась одна молодая светловолосая женщина. Она всем угрожала изнасилованием, издевалась над какой-то девочкой, пока та не обмочилась от страха, а потом над ней смеялась.
В камере 4 на 4 метра нас было сорок человек. Все стояли, задыхаясь, заразились конъюнктивитом и другими инфекциями.
Суд, если его можно так назвать, был на третьи сутки. И это были трое суток без сна, еды, с мутной водой из крана. У меня уже глаза слезились так, что я почти ничего не видел: нас по одному выводили, в коридоре били, ставили на колени, снова били…
Судья в конце спросила, есть ли у меня просьбы? Попросил позвонить маме и сказать, что я живой. Она даже номер телефона записала, но не позвонила.
Сутки я не досидел. Еще через три дня нас снова погрузили в автозаки, снова ехал в «стакане», а спутником был таксист в домашних шлепанцах, которого жена отправила за хлебом в магазин в их же доме. Он шутил: «Больше за хлебом в жизни не пойду».
Таксист по поворотам и лежачим полицейским определил, что везут на трассу в сторону Жодино. По дороге автозак сломался, и нас заставили перебегать в другой.
Это напоминало картину из фильма про Вторую мировую войну: с двух сторон стоял конвой с собаками, те лаяли, автоматы направляли прямо на нас, и все окутано черным дымом, который шел из сломанного автозака.
Но везли нас не в Жодино. В щели можно было рассмотреть лес, и, находясь под впечатлением от предыдущей сцены с автоматчиками, даже ужаснулся: неужели будут расстреливать?
Наконец, автозаки остановились, нас выгрузили, и они быстро уехали, а потом возвращались еще несколько раз с новыми партиями. Это были сотни людей, не поместившихся на Окрестина.
Нам повезло: как оказалось, нас привезли на военную базу. Помню, стоим в шоке, напротив военные в еще большем шоке от увиденного — перед ними толпа побитых, изможденных, грязных людей.
Было видно, что они не понимают, что происходит. Нас построили, вышел майор, говорит, не переживайте, сейчас мы вас отведем в душ, всех покормим, у нас есть кровати.
Нам действительно дали мыло и полотенца, отвели в столовую, накормили кашей с сосисками. После дали книжки и следующие двое суток не трогали. А потом выпустили.
Помню, как мы выходили из этой части по бетонной аллее, с двух сторон которой росли большие красивые деревья. Нам вернули мобильные, и один парень под чехлом нашел спрятанный маленький БЧБ-флажок. Кажется, что если бы его нашли на Окрестина, то могли убить.
В конце аллеи встречали волонтеры, они предлагали еду, напитки, сигареты. Меня ждали близкие. Мы все плакали в тот момент, потому что нас искали все дни, и родные реально думали о худшем.
Когда ехали домой по Минску, город гремел: кругом флаги, плакаты, нарядные люди. У одного моего друга в машине уже сломался сигнал, и он просто включал на всю громкость «Перемен».
Это был момент сильного душевного подъема и солидарности, как раз начали останавливаться предприятия, и нам действительно казалось, еще чуть дожмем — и получится.
Мы были очень наивными, я даже сказал другу: «Неужели это конец?». Он тогда ответил: «Не обольщайся, это только начало». Потом очень часто вспоминал эти его слова.
После Окрестина я сильно заболел, подхватил там легочную инфекцию и полгода лечился. Тем временем митинги постепенно затухали, все больше людей вокруг разъезжались, кого-то задерживали.
И для себя я не исключал такого варианта, хоть и решил, что никуда не поеду, нашел очередную работу и снова преподавал английский. Но тут наступил февраль 2022-го.
Я никогда не был в Украине, не имел там ни родных, ни даже знакомых. В тот день меня разбудил звонок друга. Он прямо кричал, что началась война, а я все равно не поверил, сказал, что так не шутят, и бросил трубку. И только после зашел в Телеграм.
«В армии я не служил, вообще считал себя пацифистом, «косил» как только мог»
— Почему вы решили, что ваше место в стране, в которой вы никогда не были и даже мало что про нее знали?
— Сразу понял, что у нас общий враг, все осознал и к вечеру того первого дня уже принял решение. Чувствовал свою личную ответственность за то, что наша территория используется как плацдарм для атаки. Считал это прямым последствием нашего поражения в 2020 году.
Не очень понимаю, когда говорят, что война идет в Украине и нас это не касается. Она началась с территории Беларуси, и нас она точно касается.
Но до фронта добирался почти год. Сначала по личным обстоятельствам не мог выехать. Когда, наконец, попал в Польшу, уже там вынужден был задержаться по делам, потом внезапно первый раз в жизни тяжело заболел ветрянкой.
Как только выздоровел, поехал прямо в посольство Украины в Варшаве. Сразу в домофон заявил: «Я белорусский гражданин и хочу служить в ВСУ».
В ответ услышал удивленное: «Чего?», но меня впустили, обыскали, проверили документы, выслушали мою историю и дали контакты Полка Калиновского.
Провожая, сказали: «Спасибо». Говорю: «Так я еще даже до войны не добрался». — «Спасибо за то, что есть люди, которые хотят нам помочь».
Границу пересек только в декабре 2022 года. Так оказался в ПКК. В армии я не служил, вообще считал себя пацифистом, «косил» как только мог.
Во время рентгена специально выкрутил спину так, что мне по снимку чуть не дали инвалидность (смеется).
— Война оказалась местом, где вы задержались дольше всего. Почему?
— Война не соответствовала ничему из моих представлений, но у меня действительно, наконец, появилось ощущение, что я на своем месте.
Понимал, что стал на защиту ценностей, которые полностью совпадают с моими, и отдавал себе отчет в том, что за это готов рискнуть жизнью.
У меня был очень хороший первый командир с позывным «Сенат». Он профессиональный военный, тоже приехал добровольцем из Беларуси, но, в отличие от меня, имеющего книжное представление о войне, не был подвержен иллюзиям.
На первое же задание он потащил меня куда-то под дождем, в грязи по пояс, много километров, потом мы укрывались в подвале, где из еды был только лук, всю ночь копали траншеи и не сделали ни одного выстрела.
Он тогда сказал: «Война — это не красивые победы над кацапами. Она выглядит так: ночь, грязь, траншея, лопата».
— Почему у вас позывной «Соня»?
— В учебке проспал первое построение, за это меня прозвали Соней. Сказал: «Так и запишите».
Чтобы попасть в пехоту, куда просился, нужно было сдать экзамен: пробежать километр за определенное время, отжаться, и 10 раз подтянуться в бронежилете с бронеплитами, каждая из которых весила 5 кг.
Физподготовка требовалась серьезная, но я тренировался, начал еще в Беларуси, в Украине был три месяца в учебке.
Первую смерть увидел в Клещеевке. Это была важная операция, контрнаступ, украинская бригада, к которой мы были прикомандированы, тогда попыталась отбить Бахмут. Там за полтора месяца я прошел настоящее боевое крещение и восполнил все пробелы, когда и мне пришлось стрелять, и в меня стреляли.
Тогда у меня на руках погиб молодой украинец. Его ранили, у него началось внутреннее кровотечение. А я закончил курсы бойца-спасателя, и у нас с побратимом, единственных, оказался медицинский рюкзак.
И вот мы два белоруса пытались его реанимировать, но, естественно, в поле ничего сделать не могли. Он весь в крови, мы все в крови, рядом его лучший друг просто сходит с ума — и мы решаем его эвакуировать.
Нести раненого очень тяжело, особенно если нет жестких носилок. Чтобы нести на мягких носилках на большое расстояние, нужно 12 человек: шестеро несут, еще шестеро идут впереди отдыхают, потом они меняются.
Мы собрались с украинцами вместе и понесли. Те два километра по окопам и рытвинам, казалось, не закончатся никогда, это была самая тяжелая ноша в моей жизни.
Когда добрались, его пытались откачать, но не смогли. Мы вышли к его другу и побратимам, и мне нужно было им сказать, что он умер. Я считал себя виноватым, хоть врач подтвердил, что шансов не было, ранение слишком тяжелое.
Тогда его друг за то, что я пытался спасти его товарища, отдал мне его маленький шеврон, весь залитый кровью…
И вот что значит война: парень только умер, тут же подъехала БМП, мне сказали: «Возвращайся на позицию, война еще не кончилась», дали влажную салфетку вытереть кровь с лица и рук, и мы поехали.
Потом погибали и мои товарищи, белорусы и украинцы, с которыми успел подружиться. И я тоже плакал, это каждый раз боль, хоть и говорят, что человек ко всему привыкает.
На самом деле со временем просто учишься контролировать свои эмоции. Понимаешь, что вокруг все время гибнут, если постоянно горевать, теряется боеспособность. А мы здесь для того, чтобы сражаться.
И если мы хотим быть в строю и что-то делать, чтобы их смерть не была напрасной, нужно взять себя в руки. Нельзя забывать об этих ребятах, но нужно двигаться дальше.
Хотя понятно, что просто так эмоции выключить нельзя, все равно это будет тебя преследовать, все равно будет ПТСР.
«Если разведчик постоянно вступает в бой, это такой себе разведчик»
— Вы сейчас служите в разведке, значит, идете первыми? Это очень страшно?
— Самое страшное — это все-таки ДШВ (десантно-штурмовые войска). Это когда украинцы ходят в штурм по два раза в день. Разведка — форма пехотной деятельности, это работа по сбору информации.
Мы не должны вести бой. Если разведчик постоянно вступает в бой, это такой себе разведчик. По возможности боя вообще надо избегать.
Со временем наша работа сильно изменилась. Сейчас ее с большего выполняют дроны.
— Могли ли вы представить себе такую технологическую революцию прямо на поле боя?
— Я не представлял, что так будет. При этом лопаты, траншеи, грязь, пулеметы — все осталось. А вот линии фронта с обороной как таковой теперь не существует в том представлении, как было.
Раньше «серяк» (серая зона) — линия между нашей землей и землей противника — это было четкое поле: наша посадка и их посадка. Теперь это такая размытая территория, где все перемешано.
И разведка стала полностью другой. Теперь только аэроразведка. В прежнем виде мы больше не нужны. Но мы подстраиваемся под новые обстоятельства. Например, обнаруживает дрон в «серой зоне» уже успевших зайти куда-то в тыл кацапов и не имеет возможности их достать.
Тогда разведчики устраивают засады, зачистки, могут занять и удерживать какую-то позицию, чтобы ее не занял противник.
— В связи с тем, что война превратилась в дроновую, жертв стало меньше?
— Мне кажется, стало погибать больше людей, потому что меньшее количество выживает после встречи с дронами. После ранения в обычной перестрелке ты можешь куда-то откатиться.
С дроном так не получится, потому что за одним будет лететь второй, третий, пока не добьют. Отползти не удастся.
— На чьей стороне, по вашему мнению, технический перевес?
— Было по-разному. Пару лет назад я ощущал, что технический перевес у нас. Потом россияне начали массовое производство оптоволоконных дронов, и перевес перешел к ним.
От беспроводных дронов хорошие РЭБы защищают, а от оптоволоконных нет никакой защиты, такой можно только расстрелять из автомата.
Поначалу они просто беспощадно душили нас этими БПЛА. Но украинцы быстро подхватили их тоже на вооружение. Теперь, на мой взгляд, у обеих сторон дронов в избытке, не хватает операторов.
К сожалению, количество людей у них вопреки всем прогнозам не заканчивается. Война идет более четырех лет, те, кто был подростком вначале, уже могут идти на фронт, выросли сотни тысяч потенциальных бойцов.
Рассчитывать на то, что их остановят людские потери, что они почувствуют критический урон и решат: ну все, мы больше терять людей не можем, не стоит.
«Боюсь плена, боюсь смерти, боюсь, что не вернусь домой никогда, здесь погибну»
— Вы рассказывали, что у вас был затяжной ПТСР, из-за которого вы даже временно оставляли службу.
— У меня был период психоэмоционального, психического истощения. Я был просто опустошен после гибели подряд нескольких товарищей.
Кроме того, почти весь свой боевой путь я прошел на должности сержанта. В моем подчинении всегда были люди. Это колоссальная ответственность.
Война, чтобы вы понимали, это невероятного объема аналитическая задача. Если ты собираешься просто бегать с автоматом и стрелять, тебя убьют на следующий день, смелый не равно «хороший солдат».
Здесь перед каждой операцией надо думать больше, чем над университетским дипломом. Это очень сильная мобилизация ресурсов всего организма, каждодневный интеллектуальный и физический труд.
Военное дело не зря считают наукой и обучают ей в академиях. Мне пришлось учиться всему в полях, ускоренно, и сразу применять полученные знания на практике.
Просите пример? Как-то мне дали приказ возглавить свою разведгруппу и идти помочь украинцам удержать объект. Мы, 10 белорусов, зашли в здание, где было 12 украинцев.
Заходили всю ночь, был очень тяжелый заход. И тут к зданию подходят 5 кацапов. Вроде надо начинать по ним стрелять, но я предлагаю притвориться и не показывать, что здесь 22 человека.
Мы не стреляем, они уходят. Я быстро рассчитываю оборону этого трехэтажного длинного здания, расставляю всех на сектора, каждому делаю ориентир «начало-конец», расписываю кто как дежурит, чтобы люди успевали отдыхать и сменять друг друга, объясняю, в каком случае стрелять, в каком нет. Примерно так выглядит работа командира.
— И это все прямо нужно написать?
— Конечно, а как вы столько информации удержите в голове. Сажусь, открываю заметки в телефоне и расписываю все, с позывными и временем.
— И делать это надо оперативно?
— Да, еще иногда под обстрелом. По тому зданию, например, стреляли из минометов и танков. Мы продолжали имитировать свое отсутствие и не отвечали. В итоге кацапы решили, что здание не охраняется, и отправили к нам на штурм серьезную группу из 17 человек с командиром.
Они были уверены, что зайдут налегке, возможно, встретят пару человек, но были застигнуты врасплох и понесли потери. Тактически лучше, чтобы противник не знал, сколько вас, какое у вас оружие до самого последнего момента.
И вот чтобы регулярно заниматься подобного рода деятельностью, нужно иметь стабильное эмоциональное состояние. Когда ты перестаешь контролировать эмоции из-за потери близких, плюс хроническое недосыпание, проблемы со здоровьем — в совокупности это снижает твои когнитивные способности.
Ты становишься нервным, раздражительным, плохо соображаешь, не можешь просчитывать ситуации, теряешь ситуативное мышление, начинаешь совершать ошибки. В конечном итоге ты можешь допустить ошибку, которая обернется жертвами.
Такое состояние я называю выгоранием или потерей боеспособности. И со мной это произошло. Для восстановления требуется от трех месяцев до полугода терапии. И я был вынужден взять такой перерыв.
Сейчас снова в строю, но уже не занимаю сержантских должностей. Теперь я самостоятельная боевая единица, это значительно меньшая ответственность. Также занимался инструкторской деятельностью, учил украинцев.
— Вы часто упоминаете украинцев. На фронте не возникает вопроса национальностей?
— Лично ко мне украинцы всегда прекрасно относились. Они уважают мою позицию. То, что после въезда в страну у меня в СБУ был допрос 5 часов, так они всех так проверяют, россиян могут и несколько суток.
Они обязаны беспокоиться о своей безопасности, я на их месте поступал бы так же.
— Вы боитесь плена, смерти?
— Конечно, боюсь плена, боюсь смерти, боюсь, что не вернусь домой никогда, здесь погибну. Боюсь струсить в бою, боюсь подвести людей, за товарищей боюсь, которых люблю, что еще кто- то погибнет. Я постоянно боюсь.
Как можно с такими мыслями продолжать? Наверное, меня мотивирует цель.
— Но вы уже столько своих сил отдали для достижения этой цели, можете, наверное, спокойно уступить место другим?
— Были и такие мысли, особенно когда уходил поправлять здоровье. И потом, я же доброволец, Украина меня не приглашала, повестки не было. Сам такое решение принял и, в отличие от украинцев, могу в любой день встать, развернуться, сказать «спасибо» и закончить службу.
Почему я этого не сделал? По своим убеждениям. Я восстановился и понял, что бой еще не окончен, я еще могу сражаться, могу приносить пользу, обучать молодых бойцов, передавать опыт.
Война может продлиться еще годы. Украина, когда я сюда ехал, была для меня чужой страной. Спустя четыре года это уже мой второй дом, здесь столько пережито.
Я полюбил и эту страну, и этих людей вокруг меня — Украина уже в моем сердце. Но не забываю, для чего ехал изначально. Мой личный бой окончится, когда я вернусь домой, в свою безопасную Беларусь.